В Мире Театра!

Армен Джигарханян: «Сейчас всем трудно»

Театр Армена Джигарханяна начал сезон с хороших новостей. Во–первых, открыта после реконструкции Малая сцена, во–вторых, готова премьера «Трамвая «Желание», а, в–третьих, Армен Борисович обдумывает новую роль. Есть еще и «в–четвертых», и «в–пятых», но самое главное, что у Армена Борисовича отличное настроение и умные советы в запасе, которыми он делится с читателями «Театрала».
 
– Ну как жизнь? – спрашивает Армен Борисович, пододвигая тарелку с печеньями. – Бери, можешь съесть даже две.
Потом смотрит внимательно и добавляет:
– А третью я тебе с собой дам.
 
– Жизнь? Да грустновато, если честно. Может, тогда я вас сразу о главном и спрошу: как нам жить-то теперь?
– Так ведь никто не знает.
 
– В спектакле «Театр времен Нерона и Сенеки» вы играете философа и учителя при артистическом тиране. О вас говорят: «Джигарханян – мудрец, он знает как».
– Нет ни вопросов нет, ни ответов. И никто не знает, что будет, откуда придет решение – сверху, снизу, слева, справа... Я, например, народный артист СССР – а это где? Сенека Сенекой, но за Сократом я повторю: «Я знаю, что ничего не знаю». Живем наощупь, выбираем середину, идем, не задевая, а чуть касаясь.
 
– «Пройти, чтоб не оставить следа»? Но так же не получается…
– Как я живу, ты хочешь знать? Я сам по себе, я ошибаюсь и не всегда знаю, куда пойти. И мне не понятно, чем это все, где мы сегодня оказались, кончится. У меня, ты знаешь, всегда и коты были, и собаки. Они живут чутьем, и я за это их очень люблю. У меня кот был любимый, сиамский, – видишь, вон на столе его скульптурка, – мы около 20 лет вместе прожили. Он мне помогал определить плохого человека среди гостей – просто писал ему в ботинок или чемодан. Так вот, я, как он, стараюсь жить, на интуиции. Запах, ощущения, тепло, холод, голод, любовь. Потому что человек действительно не знает, что, зачем и куда.
 
И, слава богу, нет в этом незнании никакой трагической ноты. Ну кто в своем уме захочет точно знать свое будущее? У меня нет пессимизма. Я у кота своего научился не сдаваться. Берешь его на руки, так если ему неудобно и не нравится, он вырывается без всяких сантиментов и уходит. Он не будет ничего терпеть даже из любви ко мне. Вот и я, пока мне хватает энергии, так делаю: если мне неудобно, я разворачивась – нет, ребята, чао, – и ухожу. Пока получается. Сейчас всем трудно. Народ большой, он вроде и знает все и вместе с этим ни черта не знает. У нас есть начальник, и мы за ним идем. А куда придем, он и сам не знает.
 
– Но мы привыкли, что наша литература и театр дают нам высокие ориентиры. Вы согласны?
– Да ну нет, что ты! Самое интересное и важное в театре, – человеческая природа, то, что ты, я, они – что мы чувствуем. Театр я очень люблю, сегодня одно пробую, смотрю, хорошо или нет, а завтра – давай вот это попробуем сделать. Бывает, обманусь или сам себя перехитрю. Но это ерунда, потому что движение в театре – это главное. В кино, если уж снял, то это навечно, а в театре каждый день что-то меняется и никакого окончательного решения не существует. Я серьезно тебе говорю. И так всю жизнь наощупь.
 
Но я не растерян, нет. Просто у меня своя правда, и на других ее бессмысленно примеривать. Иногда кажется, что это театр со мной играет, а не я с ним. Театр – это вообще очень странное учреждение. Я выхожу и начинаю изображать, что люблю вот эту женщину – как я это делаю, никого не касается, но моя сила в том, что ты мне веришь и хочешь любить так же. Театр, как ни верти, это лекарство против боли жизни.
 
Так что за какой-то особенной мудростью ты ко мне зря пришла. Я знаю только, что надо не гадить, не обижать, не убивать – это точно важные вещи. Я живу уже 80 лет, и мне нравится, как я живу. Вот сегодня на мне этот пиджак, он удобный, а завтра он мне, может, быть будет узкий, и я захочу надеть другой. Вот ты меня спросила про Сенеку, а я тебе, между прочим, скажу, что очень люблю автора этой пьесы Радзинского за то, что он никогда в своих книгах не дает назиданий, не выписывает однозначных рецептов. Одна пилюля на пошла, брось ее, давай попробуем другую. Идти на ощупь, – по–моему, очень хороший способ жить. Я и в театре так живу.
 
– Жизнь как притча про пиджак – мне нравится. Наверное, это правильное отношение к жизни, оно помогает решать проблемы. У вас вон Малая сцена открылась, и вообще хорошо идут дела, несмотря на кризис.
– Да откуда хорошо-то? Иногда приходится делать хорошую мину при плохой игре. Если тебе так нравится, можешь считать меня счастливчиком, я не против, конечно. Но везение – штука таинственная и может повести себя странно. Вот, например, друг подарит тебе машину – это же замечательно, да? Повезло, да? А потом везунчик едет на этой машине и врезается в столб. И это уже совсем не хорошо. Так что никогда не надо торопиться делать выводы. Малую сцену после реконструкции я хотел открыть к началу сезона. Не спрашивай, как, но открыл. Там уже вовсю идут спектакли, актеры и режиссеры сами предлагают свои работы. Все эти годы они там репетировали, так что долго обживать новую площадку им не надо – они к ней готовы. И я ее люблю, я на Малой сцене сам много раз играл. Это удивительно интимное пространство. Уютное, теплое, там 90 с небольшим мест, там хорошо слушать, там даже молчание слышится по-другому. В нем нет пустоты, как бывает...
 
– Где?
– Где-где, ну, бывает же... Ты знаешь, я очень люблю Америку, там люди очень интересные, откровенно говорю, очень люблю очень люблю эту страну, потому что там ты никогда не попадешь в пустоту, там незнакомые люди запросто общаются. сколько раз такое было, что подходит человек и говорит: Ах, какая шляпа у вас замечательная, это вы где-то далеко купили? Или еще что-то скажут просто из дружелюбия – у них интерес есть к ближнему. У меня в Америке много друзей, врачей опять же.
 
– Армен Борисович, про самочувствие можно спросить? Инфаркт все-таки у вас был.
– Все свои инфаркты и инсульты я, слава богу, пережил. У меня замечательные доктора, я дружу с ними. После инсульта, когда положено было пару месяцев лежать, они мне сказали, чтобы я шел в театр и работал. Они – мудрецы! Думаю, это не фатализм, а простая математика: шансы у всех одинаковы – 50 на 50, когда суждено умереть, тогда и умру. А на преодолении я проживу дольше и интереснее. Да я, надо сказать, не жалуюсь, хоть мне и восемьдесят и доступ к удовольствиям уже затруднен.
 
– К каким?
– Не к каким, а почему. Сегодня, даже если у тебя миллион в кармане, ты ни одной копейки просто так потратить уже не можешь. Если подумать, то мы с тобой поймем, что никакое желание сиюминутно не выполняется. Иногда это помогает уберечься от ошибок. Хотя, знаешь, мне нравится ошибаться – я очень люблю жизнь во всех ее проявлениях. И люблю фразу «не ваше это собачье дело», потому что я беру на себя ответственность за свои поступки.
 
– Говорят, вы в этом сезоне выйдете на сцену в новой роли?
– Рано говорить, но да, хочу сыграть в одной истории. Я сейчас живу в ней, подхожу, щупаю, уже слышу что-то... Но я пока только думаю про эту роль, репетировать мы начнем в декабре, а к весне, может, уже поставим. Если жизнь не повернется другим боком.
 
– А совсем скоро у вас премьера намечается – «Трамвай «Желание». Расскажете?
– Это дорогая моему сердцу вещь. Я играл Стэнли Ковальски в этой пьесе в Театре Маяковского целых 25 лет. С этим связана история одной моей фотографии – этакий «портрет Дориана Грея» наоборот. Помнишь, в самом начале книжки, когда Бланш приезжает к Стелле, та ей показывает фотографию мужа? Я на этом снимке – жгучий брюнет тридцати лет. Так вот этот портрет прожил в спектакле до самого конца, до тех лет, когда я уже выходил на сцену седым. Слава богу, это фото было видно только актерам, а не публике, поэтому его не стали менять. А вот какие-то части формулы спектакля могут меняться с течением жизни.
 
– Сегодняшний Стэнли Ковальски будет такой же, как ваш персонаж, бешеный и страстный?
– Не дай бог! Его будет играть Анатолий Кот, и он, конечно, сделает своего Стэнли, которому поверит сегодняшний зритель. Сейчас секрет расскажу: характер надо наделить привычками. У всех моих героев есть свои привычки, и не то, что я их придумываю – давай, я хромой буду, – они сами рождаются в работе над ролью, и таким персонажам, со своими привычками, зритель верит.
 
– Но почему именно эта пьеса? Ее и так слишком часто ставят.
– А почему 400 лет во всем мире играют «Гамлета»? Потому что есть вечная проблема! И там, и там одна и та же – «быть или не быть». Вопрос, на который у человечества нет ответа. Значит, это самое интересное. Есть и еще один такой вопрос «на все времена» и в «Гамлете», и в «Трамвае» – это взаимоотношения мужчины и женщины. Для меня это вообще самая сложная и страшная проблема – «он и она». Даже в мои 80 лет это для меня остается томительным сгустком вопросов и в жизни и на сцене. Весь мир построен на этом – все взлеты и падения, жизнь и смерть, убийства и рождения... Для одного это пирожочки с икрой, для другого – хороший секс. Даже страшный, несчастный, мучительный секс – это тоже любовь. Я знавал в Ереване одну пару, у кого была вот такая безумная любовь вопреки всему, которая продолжится и после их смерти.
 
– Вы верите в существование после смерти?
– Не-е-ет. Там будут только земля и ящик. Но знаешь, иногда у меня бывает ощущение, что до сих пор жива главная женщина моей жизни – моя мама. Мне даже кажется, что она рядом и иногда я с ней разговариваю. А я ведь физически и душевно здоровый человек. Но я всегда нуждаюсь в ней и думаю, что бы она сказала в том или другом случае. Я даже представляю, как она смеется. Моя мама не была какой-то мудрейшей, это просто маленькая женщина, которую я очень люблю.
 
– Армен Борисович, недавно к вам в труппу пришла Наталья Белохвостикова. Она ведь звезда, а не вчерашняя выпускница. Это значит, что для нее у вас уже готовы роли?
– Она актриса и нуждается в театре – чего же еще? Кроме того, я дружу с этой семьей уже много лет. И вот подумал, что надо поставить спектакль, чтобы Наташа в нем сыграла. Творческий процесс всегда мучительный и трудный. Наташа удивительный человек и блестящая киноактриса. Я хочу, чтобы театр тоже ее «услышал», хотя здесь, к сожалению, нет крупных планов. В театре нельзя играть как в кино, себе «в живот». В театре надо, чтобы тебя слышали хотя бы в девятом ряду.
 
– Но сейчас это не проблема – в театре все говорят в микрофон.
– Это дрянь какая-то. Какой микрофон, не дай бог. Если перешел на микрофон – это уже не актер, это ерунда и вампиризм. Как в микрофон сказать по-настоящему чувственно о любви? Я в свои восемьдесят каждый вечер выхожу на сцену, чтобы вы влюбились в меня, а это уже физиология, где ни микрофон, ни звания, ни ордена не помогут. Есть певцы–тенора, от выхода которых на сцену с женщинами что-то такое происходит, что они тают. То же и в балете. Был такой Вахтанг Чебукияни, балетный артист, так когда я его видел на сцене, со мной что-то происходило на физиологическом уровне, хотя я балет вообще-то не люблю. И при чем тут, скажи, микрофон? Я правду тебе говорю. 

teatral-online.ru

© В МИРЕ ТЕАТРА

Оставьте комментарий к этой записи ↓

Ваше имя *

Ваш email *

Ваш сайт

Ваш отзыв *

* Обязательные для заполнения поля
Внимание: все отзывы проходят модерацию. Нажав кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку своих персональных данных.