В Мире Театра!

«Я над всем, что сделано, ставлю «nihil». «Отцы и дети» в Свердловском театре драмы

Молодой режиссер Дмитрий Зимин, которого уже называют главной театральной надеждой Урала, поставил на большой сцене Свердловского театра драмы свой шестой спектакль – «Отцы и дети» по Тургеневу. Когда-то умный исследователь наших театральных мод заметил, что «Тургенев только тогда начинает звучать, когда люди театра и не только театра устают от «бури и натиска», от бесконечного раздражения и бесконечных ниспровержений». Новые «Отцы и дети» это наблюдение с блеском подтверждают: такого острого и современно звучащего Тургенева наша сцена не знала давно.
          
 
Cвою инсценировку «Отцов и детей» Адольф Шапиро поставил в Городском театре Таллинна в начале двухтысячных. В ролях отцов были заняты грандиозные эстонские старики – Микк Микивер (Павел Кирсанов), Лембит Петерсон (Кирсанов-старший), Аарме Юкскюла (Базаров-отец). Вы физически ощущали в зале, что видите «последних могикан»: больше не будет ни таких породистых красавцев, ни таких милых ласковых чудаков, ни таких чувств, нежных как цветы, ни такого душевного склада и строя. Белый пушистый ковер скрадывал топот жизни. Бабочки-капустницы присели на ажурные верхние части колонн. Спектакль возникал видением призрачной и прекрасной жизни, истончающейся, уходящей, хрупкой как крылья бабочек.
 
Взяв инсценировку своего старшего коллеги, Дмитрий Зимин бережно сохранил текст и решительно переставил постановочные акценты.
 
Серая дерюга огораживает усадебную жизнь от черного грозного стерегущего пространства. Прекрасный сценограф Владимир Кравцев создал образ пространства Руси, где живые островки тонут в мареве пустоты. Деревянный абрис дома убегает ввысь (стропила-балки парят, не касаясь друг друга).  На плотах-помостах выезжают то уголок накрытого стола с расставленными вокруг дедушкиными креслами в усадьбе Кирсановых, то деревянная скамейка в доме Базаровых, то уголок будуара Одинцовой. Балки дома подвижны. Они легко скользят вниз и становятся преградой (впрочем, Базаров и Кирсанов легко и синхронно подкатываются под эти мешающие препоны традиций и запретов).
 
Веселые, с фляжкой коньяка между страницами ученой книге они появляются на сцене. И с ними врывается разудалый мотив («В Питере пить»). Радость предвкушения жизни рвется из каждой жилки. Базаров (Василий Бичев), небритый, крепко сколоченный, охотно скалит зубы и задирается с каждым встречным-поперечным. Тонкий, длинный, с начинающими редеть волосами Аркадий Кирсанов (Илья Порошин) пытается поддерживать друга тем жарче, чем больше внутренне ежится от его нарочитого эпатажа, вроде трехлитровой банки с наловленными лягушками, поставленной на обеденный стол.
 
– «Зачем ты с ними так?». Ни чудак Николай Кирсанов (Андрей Кылосов), вырезающий из фанеры куколок для младенца-сына, ни Павел Кирсанов (Борис Горнштейн), совершающий свой размеренный моцион со складным стульчиком, – никак не воспринимаются серьезными идейными оппонентами. Свои символы веры: «Природа – не храм, а мастерская». «Мы не признаем никаких авторитетов!», – Базаров произносит впроброс, кося глазом на приятеля: продолжает ли тот считать его единственным и непогрешимым авторитетом.
 
Да еще присутствие Фенечки (Ольги Арзамасцевой) подстегивает спорщиков к игре интеллектуальными мускулами. Девочка в белом платьице среди четырех мужчин немедленно становится центром раздражения. 
 
Катастрофизм чувственности, трагизм сексуального влечения – эти темы Дмитрий Зимин уже исследовал в своем спектакле «Пассажиры» по рассказам Владимира Набокова. Чертовская, темная, гибельная природа любви и соблазна, обольстительности женского тела там раскрывалась в самых разных ее изводах.
 
Порочная тринадцатилетняя девочка лишала покоя почтенного отца семейства. Скромный юноша Эрвин, который годами осмеливался смотреть на женщин только из трамвайного окна, – становился жертвой дьявольских искушений мадам Отт. Наконец, даже женившийся на девушке-ангеле Чорб все равно оказывался жертвой судьбы, потеряв вместе с гибелью любимой жены всякую волю к жизни.  
 
Для Тургенева тема гибельной роли прекрасной женщины в судьбе мужчины важна не менее, если не более, чем для Набокова. Оба русских классика могли бы повторить и присвоить строки Пастернака: «бросающая вызов женщина, я – поле твоего сражения».
 
Главный противник-оппонент Базарова, растаптывающий и его теории разумной жизни, и его отрицание роли чувств, и его претензии на роль учителя жизни, – здесь вовсе не израненный своими чувствами к женщине брата Павел Кирсанов, а Анна Одинцова (Юлия Кузюткина).
 
Она возникает на губернаторском балу в проеме двери в темном, низко-срезанном бальном платье, шагает из темноты и вопрошает: «Вам кажется, что я слишком стара, чтобы танцевать?»
 
Один взгляд прекрасной женщины, и – молодому Кирсанову безразличны становятся все идеи учителя, да и сам Базаров скорее безразличен. Базаров же смотрит ей вслед с тем вожделением, с каким евреи смотрели на возникший среди пустыни пейзаж земли обетованной.
 
Центральная сцена – объяснение Базарова и Одинцовой.  В расстегнутом платье с обольстительно-открытой спиной Одинцова сидит перед Базаровым и просит наставить ее в биологии и химии. А он пожирает глазами эту теплую плоть, и наконец, неуклюже, неуместно, с резкими жестами драчуна и задиры предлагает ей свою любовь, свою страсть, себя самого.
 
«Мы не поняли друг друга» – выносит свой приговор женщина-судьба и уходит от него в темноту.
 
«Посмотри мне в глаза. Желтые? – допрашивает Базаров Кирсанова, буквально корчась на земле от ярости и боли, – Сломалась моя защита».
 
Жизнь кончается здесь. Нежные заигрывания с Фенечкой только слабый реванш за главное поражение.
 
Дуэль же с Павлом Петровичем в спектакле Дмитрия Зимина обрела неожиданный обертон: Базаров тут пытается расправиться с собственным отражением отвергнутого любовника, какового он углядел в немолодом и уязвленном барине. Ранив противника, он кидается к нему в порыве почти братском: «Я сейчас не соперник вам, я – ваш врач!». Идейные враги оказываются по одну сторону баррикад, сближенные своим главным жизненным поражением – в любви.
 
Заражение трупным ядом кажется не столько случайностью, сколько исполнением собственного тайного желания.
 
Острый лирический ток пронизывает классический текст. Давняя тоска по гармонии оказывается тем наследством, которым нельзя поступиться. И режиссер легко рифмует век нынешний и век минувший, изысканные обороты тургеневских героев и нарочито простецкий словарь «Ленинграда» и «АукцЫона». 
        
В финале на приподнятом помосте открывается черный прямоугольник могилы. Стоят скорбящей группой родственники и друзья. Подойдет оставившая ненадолго своего жениха Одинцова. Первый российский нигилист уплывет в страну, откуда не возвращаются, под рыдающие строки современного барда.

teatral-online.ru

© В МИРЕ ТЕАТРА

Оставьте комментарий к этой записи ↓

Ваше имя *

Ваш email *

Ваш сайт

Ваш отзыв *

* Обязательные для заполнения поля
Внимание: все отзывы проходят модерацию. Нажав кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку своих персональных данных.