В Мире Театра!

Игорь Верник: «В любой ситуации нужно не смиряться, а действовать»

В ноябре МХТ представил постановку к столетию Революции «1917, или Светлый путь», в которой Игорь Верник сыграл Ленина.  Минувший сезон для артиста выдался тоже весьма насыщенным: Игорь сыграл в трех премьерах Central Park West, «Дракон» и «Мужья и жены».
 
– Игорь, сейчас у вас очень продуктивный период, вы заняты во многих новых проектах МХТ…
– Да, в прошлом сезоне у меня состоялось три премьеры, и все три спектакля поставил Константин Богомолов. В начале сезона Central park west по Вуди Аллену, в середине – «Дракон» по Шварцу, в конце – «Мужья и жены» тоже Вуди Аллена. А через две недели после этой премьеры, в середине лета Саша Молочников позвал меня принять участие в спектакле «1917, или Светлый путь». Он предложил сыграть Владимира Ильича Ленина. И я не смог не поддаться искушению сыграть героя моего детства с октябрятской звездочки, тем более что мои первые впечатления, связанные с началом работы во МХАТе, – это репетиции спектакля Олега Ефремова «Так победим!», в котором Ленина играл Александр Калягин.
Я тогда был еще студентом 2-го курса. Мы играли в массовках, а в этом спектакле было гигантское количество массовых сцен. Я так хотел играть, что на каждый вопрос: «Кто в этой массовке будет участвовать?» – мгновенно отвечал: «Я!»
И под конец, когда спектакль уже полностью «собрали», у меня возникло ощущение, что я нахожусь на сцене, больше, чем Калягин в роли Владимира Ильича. Я только успевал из одного костюма нырять в другой и перебегать с одного края сцены на другой.
Так случилось, что параллельно с «1917...» я еще репетировал в спектакле Кирилла Серебренникова «Нуреев» в Большом театре. По утрам приезжал в Большой театр, репетировал, потом шел пешком в Камергерский, репетировал в МХТ и сразу обратно в Большой. Фактически с 11 до 15 – в Большом, с 15 до 19 – в МХТ, с 19 до 22 – в Большом. На третий день я понял, что как-то надо жить и стал вечером запасаться глазированными сырками, йогуртами, бананами и орехами. По дороге между театрами я все это успевал съесть. Так я просуществовал пару недель, пока не прозвучало сообщение о том, что спектакль «Нуреев» не состоится в июле, а переносится на следующий сезон...

– Для вас перенос премьеры «Нуреева» был неожиданным или у актеров возникали подозрения, что над постановкой сгущаются тучи?
– Нет, никаких подозрений. Наоборот, было чувство очень вдохновенной, счастливой работы. Это очень сложный спектакль, который собирался из разных компонентов – балет, опера, драматическое искусство, другие элементы. И все это нужно было соединить на одной сцене в довольно сжатые сроки. Кирилл над этим работал вместе с хореографом Юрой Посоховым, и постепенно все уже вырисовывалось.
Но, вы понимаете, я же внутри процесса, внутри спектакля, и у меня не было возможности уйти со сцены, сесть в зал и посмотреть на все со стороны. Поэтому я не могу судить о факте готовности спектакля. И в этом смысле не могу комментировать ситуацию…
Одним словом, когда мы пришли на очередную репетицию за три дня до выпуска спектакля и директор театра Владимир Урин нам сообщил, что принято решение спектакль перенести, конечно, для нас это прозвучало, как гром среди ясного неба...

В связи с этой работой в Большом театре в памяти вдруг всплыл один эпизод из детства. Когда мне было одиннадцать лет, я учился в музыкальной школе имени Прокофьева. А в Большом театре в хор набирали мальчиков. Я прослушивался в своей школе, и меня одного из большого количества ребят пригласили на финальный этап конкурса. Я помню, как входил в эти большие тяжеленные двери, которые с трудом открывал. Я помню, как шел по гигантским коридорам, вошел в огромный зал. За длинным столом сидела внушительная комиссия. Я помню рояль, возле которого я стоял и пел звонким высоким голосом: «Край родной, навек любимый, где найдешь еще такой»…

В голосе звенело мое сердце. Я пел эту песню со слезами на глазах и видел, как лица сидящих в комиссии становились все светлее и приветливее. Когда я закончил, аплодисменты, конечно, не раздались, но комиссия посовещалась и мне сказали: «Мы будем тебя зачислять».
Я почувствовал, что мое тело вопреки физическим законам потеряло вес, еще мгновение и оно воспарит под своды Большого театра. И вдруг услышал вопрос: «А сколько тебе лет?» – «Одиннадцать», – улыбаясь всем своим существом ответил я.
И тут я увидел, как лица сидящих в комиссии мгновенно изменились. Они коротко посовещались между собой, и женщина с огромной прической, как мне показалось тогда с кораблем на голове, произнесла: «Мы не можем тебя принять, потому что скоро у тебя начнется ломка голоса».
Кстати, так и случилось. Через довольно непродолжительное время я забасил, но в тот момент мне показалось, что выключили гигантскую люстру, которая висела в зале, и она рухнула на меня всем своим весом. Я не заплакал, а развернулся и пошел к дверям. Помню каждый свой шаг, как я шел оттуда и чувствовал, будто меня лишили чего-то важного, дали подарок, о котором я мечтал, и тут же отобрали. Но детские раны быстро залечиваются.

 – Сильно отличался процесс репетиций в Большом от того, что происходит во время работы в МХТ?
– Конечно, это вообще другой мир, другая вселенная. Все выверено до секунды. Если, например, репетиция назначена с десяти до двенадцати, то оркестр – меня это поразило – ровно в двенадцать встает и уходит. Так же кордебалет…

У нас в театре совсем иначе. Время относительно. Мы можем задерживаться и на 10 минут, и на несколько часов. Репетиция может идти 4 часа, а может –  6-7 часов. Пока играет фантазия, пока режиссер хочет добиться определенного результата, пока есть взаимный ресурс...

А вообще, я уже не помню, что такое выходные и давно не отслеживаю дни недели, месяцы. Я не делю время на будни и праздники. Потому что, если я не в театре, значит еду на съемочную площадку…

– Когда же вы отдыхаете?
– Чаще всего в дороге. Я сам вожу машину и отдыхаю за рулем. При этом порой вижу недоуменные взгляды из соседних авто, когда, к примеру, на ходу в машине бреюсь электробритвой. 

– Известно, что вы могли бы стать профессиональным пианистом...
– Ну, это сильно сказано. Недавно я, как продюсер и режиссер, готовил открытие культурного форума в Мариинском театре. И накануне, когда мы собирали декорацию, на этой сцене выступал Денис Мацуев, с которым мы дружим. Послушав его, я в очередной раз понял, что мое мастерство пианиста несколько уступает мировым стандартам. Наверное, правильно, что я стал заниматься другим делом. Хотя музыка играет большую роль в моей жизни. Помню, как у нас в музыкальной школе выступал Рихтер… Вообще, мы много ходили на концерты с мамой и папой. И сегодня я нет-нет, да и сажусь за рояль, вспоминаю что-то из того, что играл в музыкальной школе, импровизирую, сочиняю. Кстати, не только музыку, но и стихи, пишу песни, и иногда выступаю с концертами.

– Стихи пишете с детства?
– С последних классов школы. Поначалу стихи были пронзительные, но очень смешные, про свое про юношеское. С тех пор я начал вести дневники, куда записывал свои мысли о том, как несправедливо устроен мир и как еще более несправедлива девочка Таня, которая не замечает моих ухаживаний. Сейчас я тоже периодически начинаю вести дневник в надежде зафиксировать хотя бы какие-то конкретные моменты жизни, но довольно скоро бросаю под напором множащихся фактов и событий.

– А сейчас ваши стихи тоже про несовершенство мира?
– Нет, сейчас я уверен в том, что мир совершенен и все в нем неслучайно. Ну, или почти все, ну, или почти совершенен… С тех пор, как еще в школе я понял, что разгадать загадку той или иной девочки мне кроме рифмы ничего не поможет, я стал прибегать к этому способу миропознания. Чаще пишу лирические или ироничные стихи. Я нигде их не публиковал, довольно часто пишу в самолете или во время переездов, или ночью…

– А рифма помогает в «миропознании»?
– В «миропознании» вообще помогает всё, и рифма, в том числе. Как у Кортасара в одном рассказе описано, что если восстановить в памяти предмет из детства, вспомнить, к примеру, где он лежал, на каком столе, то дальше, отталкиваясь от него, ты сможешь построить всю цепочку воспоминаний.

Можно восстановить всю эту комнату, нашу с братом «детскую», начиная с маленькой фигурки индейца, который стоял на голубеньком столике с белыми ножками, недалеко от кровати. Ты сможешь вспомнить и пенал, который лежал рядом, и цвет обоев, и ручки на оконной раме, и запах... И во что была одета мама, когда она входила, и что говорил ей папа… Всю эту «цепочку». И я подумал, что также, возможно, если я буду записывать просто факты своих перемещений, событий, встреч, и тогда я смогу потом восстановить по этим фактам, как по ступенькам, свою несущуюся жизнь.

– Но при таком ритме работы сложно остановиться.
– Трудно, но это вопрос самодисциплины. Этим летом мой сын поступил в театральный институт, в Школу-студия МХАТ. Я очень за него переживал, а когда мы на следующий день встретились, я ему сказал, что поздравляю его с поступлением, но для дальнейшей реализации один талант не является гарантом успеха. Самодисциплина, работоспособность, включенность, заряженность, нацеленность, амбиции, внимательность, умение слушать, оценивать... Дальше это будет играть самую важную роль. Хотя, конечно, и это не обеспечивает результата, потому что есть еще другие механизмы – такие, как случай, удача, везение… Хотя я всегда стараюсь думать о том, что мы формируем обстоятельства, а не обстоятельства формируют нас.


– То есть вы не фаталист?  
– Наверное, нет. Я все-таки считаю, что в любой ситуации ты должен действовать. Не ждать, не смиряться, не смотреть, как все будет складываться, а воздействовать на эту самую ситуацию! Сообразуясь с воспитанием, с опытом, с неким культурным, человеческим багажом, со всем тем, чем «обрастаем» по жизни. И брату своему, я всегда говорю: не понимаю зачем заранее говорить «нет», если ты еще ничего не сделал. Пускай тебе другие скажут «нет», а ты найдешь аргументы, способ перевести это «нет» в «да»...

А как началось ваше сотрудничество с Константином Богомоловым?
– Это моя счастливая звезда... Началось все с того, что после одного из спектаклей Олег Павлович Табаков позвал меня к себе в кабинет, а это нечасто происходило, и предложил сыграть одну из ролей в спектакле «Табакерки» «Процесс» по Кафке, который собирался репетировать Костя Богомолов. Я тогда от Табакова, прошу прощения за свою неграмотность, первый раз услышал это имя. Это было лет десять назад. Я сказал: «С удовольствием!» У меня всегда, и коллеги это знают, в шкале приоритетов театр стоит на первом месте. И всегда, если МХТ говорил «надо», я отказывался от всего другого.

Когда мы первый раз встретились с Костей, то сразу нашли общий язык. Это было безумно интересно. Уже тогда Костя точно знал, чего он хочет. Способ существования моего героя на сцене был очень бурлескный, по-хорошему театральный. Знаете, как мир Кафки, он ведь тоже такой, «смещенный». А через какое-то время Костя пришел в МХТ и предложил мне участвовать в спектакле «Событие» по Набокову. Я с радостью согласился. Но это уже был другой Богомолов, который пробовал другой театр. Очень пастельный, деликатный, сверхтонкий. Это был другой язык. До такой степени другой, что можно было бы подумать, что спектакль ставит другой человек. Это было безумно интересно, но я оказался не совсем готов. Внутри меня были какие-то рамки, наработанные представления, штампы, и как отбросить их, я не понимал. Может, еще и потому, что у меня тогда был не очень простой период в личной жизни. И как-то мы с Костей тогда непросто сосуществовали. Хотя в работе с Богомоловым нет такого слова «просто». Каждая репетиция – это еще и профессиональный урок, и урок жизни. Это больше, чем работа над спектаклем, над ролью, если, конечно, ты готов, если в тебе это есть – стремление и способность «обнуляться», меняться, пробовать… Костя человек такого образования, такой смелости, беспощадности в работе к себе и к тем, кто с ним заодно!

…Вот мы Вуди Аллена репетировали в начале сезона и в конце. Тексты одного и того же автора, один литературный стиль, но получилось два совершенно разных спектакля, с разной интонацией. И это, конечно, связано с состоянием души Богомолова на тот момент, с его «температурой» в этот конкретный промежуток времени…
Спектакль «Мужья и жены» он сделал про одиночество, про неизбежность, про такие простые, знакомые всем и при этом тонкие человеческие материи.

Судя по всему, вы давно вошли в актерскую команду Константина Богомолова…
– У нас был период, когда мы не работали вместе. В это время с режиссером Мари-Луиз Бишофберже мы сделали спектакль «Свидетель обвинения», где сыграли главные роли с Ренатой Литвиновой. Потом Володя Машков пригласил меня в спектакль «№13D». И это явилось для меня, можно сказать, отправной точкой нового существования в театре, в профессии. Однажды мы встретились в коридоре театра с Костей, я знал, что он начал репетировать «Мушкетеров» и спросил: «Нет ли желания поработать со мной?!» Он сказал: «Вызову тебя на днях почитать пару сцен». Прошло еще несколько дней, и мне позвонили из репертуарной части и сказали, что Богомолов вызывает меня… Я пришел, Костя предложил мне почитать за Арамиса, и в тот же день сказал: «Давай работать!»

– Вас можно назвать баловнем судьбы? Вспомнить хотя бы, как на заре карьеры вам посчастливилось работать с легендарными мхатовцами…
– Я был принят во МХАТ в 1986 году. Я пришел в великий театр! Им руководил Олег Николаевич Ефремов, играли Табаков, Евстигнеев, Смоктуновский, Борисов, Богатырев, Калягин, Мягков, Невинный, Вертинская, Степанова, Прудкин!
У меня есть фотография с Марком Прудкиным, где мы стоим на ступеньках филиала МХАТа. А за 70 лет до этого дня Прудкин был принят во МХАТ Станиславским. В «Тартюфе» мы играли с Ангелиной Степановой, легендой театра.
Некоторые знаменитые актеры общались тепло и приветливо, до некоторых было не дотянуться. Иногда я себя чувствовал лилипутом в стране великанов.

  Безусловно, вам повезло с театром. Но ведь вы сами - продолжатель династии, ваш отец, Эмиль Верник, долгое время был главным режиссером литературно-драматического вещания Всесоюзного радио…
– Мне повезло родиться в такой семье. Папа научил нас служению профессии, уважению к тому, что делают коллеги. Я, например, не могу выйти из зала во время действия, даже если и не в восторге, не могу, будучи зрителем, не прийти за кулисы после спектакля. Я хочу высказать свое уважение коллегам. Мне это кажется естественным, я так воспитан. Мама посадила меня за фортепиано и это во многом меня сформировало. А еще я помню, летом на даче вся веранда была увешана вырезками из журналов, из газет. Это были стихи, фразы из разных произведений, мысли великих людей. Мама периодически пополняла этот набор.

Какая из этих фраз вам запомнилась больше всего?
– Из письма Блока: «Все, что человек хочет, непременно сбудется. А если не сбудется, то и желания не было. А если сбудется, но не то –разочарование только кажущееся: сбылось именно то!»

teatral-online.ru

© В МИРЕ ТЕАТРА

Оставьте комментарий к этой записи ↓

Ваше имя *

Ваш email *

Ваш сайт

Ваш отзыв *

* Обязательные для заполнения поля
Внимание: все отзывы проходят модерацию. Нажав кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку своих персональных данных.