В Мире Театра!

Иосиф Райхельгауз: «Всегда говорю себе: отпусти судьбу, не суетись»

Художественный руководитель театра «Школа современной пьесы» Иосиф РАЙХЕЛЬГАУЗ 12 июня отмечает 70-летний юбилей. В преддверии этой даты «Театрал» встретился с режиссером.
 
Иосиф Леонидович, в преддверии юбилея хочется спросить: в каком настроении вы его встречаете? Нет обиды на времена, на власть?

– Настроение у меня такое будничное, рабочее. Нет никаких восторгов, нет никаких оптимистических ожиданий насчет состояния и собственного театра, и страны, и мира. Но в то же время у меня нет упаднических или пессимистических ощущений. Я всегда говорю себе, когда мне очень плохо или когда слишком хорошо: «Остановись, отпусти судьбу, не суетись».
Стараюсь смотреть на всё философски. Иначе жить трудно… Только у нас в театре мы проводили в последний путь Альберта Филозова, Алексея Петренко, Любовь Полищук, Евгения Дворжецкого, Михаила Глузского, Марию Миронову…
И потому то, что ты вообще дышишь, живешь, можешь поехать на дачу в Подмосковье или еще дальше, на другой континент, – это большое счастье. Так что состояние мое в преддверии юбилея можно выразить одним словом, – благодарность. Как в «Песне благодарности» у Евгения Бачурина:
 
Будь благодарен жизни за мгновенье:
За каждый взлёт, за каждое паденье,
За каждый взмах, за каждый грош,
За то, что всё ещё живёшь,
И не пришёл черёд для светопреставленья.
 
– С какой-то грустной ноты мы начали разговор…

– Вы знаете, такие дни насыщенные. Я каждый день начинаю в восемь утра, заканчиваю в час – два ночи без остановок, вы сами видите. Сейчас у меня были студенты моей режиссерской мастерской. Недавно выпустил премьеру в Петербурге. Выдался очень плотный период.
Но я стараюсь все же иногда делать паузы – сажусь за руль и еду в свой загородный дом. Проезжаю по трассе: справа деревья, слева деревья, зеленая трава... Я высыпаю зерна в кормушку. Вижу, как кот живет на природе, как собака ходит, как слетаются птицы.

Чеховское созерцание…

– Я не хочу чеховского. Я счастлив, что могу видеть, слышать, сидеть, читать, смотреть. И, конечно, самое большое счастье – это постоянная твоя востребованность.

Вы понимаете, почему вдруг такая востребованность?

– Не вдруг. Она и прежде была.

– Потому что, как режиссер, вы относитесь скорее к тому сильному поколению, которое было в советском театре. Я говорю не о возрасте, а о взглядах на русский психологический театр…

– Мне кажется, что Римас Туминас относится к нему гораздо скорее. И еще я назову 20 имен и буду в этом списке 19-м, совсем не первым. Это не только мои сверстники, но и режиссеры, которые гораздо моложе. Андрей Могучий, например. Он занимается театром, который по мне и есть театр Товстоногова. Я смотрел несколько его спектаклей, они абсолютно мотивированы, абсолютно психологичны, абсолютно внятны и абсолютно доказаны.
Для меня сейчас зайти в БДТ и понаблюдать за жизнью театра – опять же счастье. Во всем чувствуется строгое влияние худрука – от того, как выглядят билетеры (высокие девушки брюнетки, гладко причесанные) до уровня постановок.
Кстати, с БДТ связана отдельная глава моей жизни. Я ведь в 17 лет поступил туда рабочим сцены после того, как меня отчислили из Ленинградского театрального института. Что было делать? Разумеется, я пошел к Товстоногову устраиваться режиссером. Предложил поставить пьесу Сарояна «Эй, кто-нибудь!» с выпускницей ЛГИТМиКа Натальей Теняковой. И Георгий Александрович был очень удивлен: не понимал кто перед ним. Он сказал: «Конечно, поставим, да. Но сначала рабочим сцены поработай».
И я работал. У меня до сих пор прекрасные отношения с заведующим машинно-декорационной частью Адилем Велимеевым, которому сейчас уже под восемьдесят. Он гордится тем, что я его ученик.

– А все-таки в 17 лет попасть к Товстоногову сложно было?

– Вы знаете, у меня есть такое качество в характере, я сам иногда ему удивляюсь: для меня никогда не составляло труда открыть нужную дверь. Когда меня отчислили за профнепригодность из Харьковского театрального института (мне было 16 лет), я вошел в кабинет к министру культуры Украины, фамилия которого была Бабийчук. Фантастический тип! По тем временам ходила присказка, что в Украине было два стихийных бедствия: Бабий Яр и Бабийчук. Я пытался объяснить ему, как несправедливо поступили педагоги, которые приняли столь бесчеловечное решение.
А вообще я много раз убеждался в том, что мысли материализуются. Однажды со своей дочкой Сашей гулял по Парижу и на Елисейских полях увидел очень симпатичный театр, из которого выносили декорации. Спрашиваю: «Что за театр?» Она хорошо знает французский, перевела, что это театр Пьера Кардена. Я говорю: «Хорошо бы здесь гастроли провести». И через полгода у нас прошли там недельные гастроли.
И сколько еще подобных примеров могу привести! Не говоря уже о том, что мои спектакли шли в БДТ, у нас там тоже были гастроли.

Когда вы работали рядом с Товстоноговым, научились у него каким-то качествам? Проще говоря, пронесли что-то через всю свою жизнь?

– Это прежде всего внимание к мельчайшим деталям – строгое отношение ко всему, из чего складывается спектакль. Как монтировщик, я ставил «Горе от ума». Там было 32 колонны, и каждая колонна перед спектаклем лежала на моей спине. Я выносил ее на сцену и укреплял. А рядом шла другая, совершенно особая жизнь. Я видел, как Сергей Юрьевич Юрский, игравший Чацкого, приходит задолго до начала действия, бродит между колоннами, смотрит на самый верхний ярус, куда он потом обратится: «Теперь пускай из нас один, // Из молодых людей, найдется – враг исканий, // Не требуя ни мест, ни повышенья в чин…»
Я мечтал, что мы с Юрским будем работать в одном театре, что я сниму его в каком-нибудь фильме. Так и случилось. Снял его в фильме «Картина». Мы получили множество премий. Это было в советские времена. И до сих пор смотрю на их игру с Щербаковым с наслаждением. Они потрясающе там играют.
А что касается Товстоногова, то, конечно, он сформировал отчасти мое отношение к режиссерской профессии. И период сотрудничества с БДТ стал для меня бесценным.
Я уговорил кого-то сдать мне полуподвал типа квартиры недалеко от театра, и у меня там собиралась компания – молодые артисты. Однажды, помнится, я шел по мостику через Фонтанку, а навстречу мне – Бродский. Я даже попытался открыть рот, чтобы что-то ему сказать, но заметил, что ему совершенно не до меня. Помню день, когда хоронили Анну Ахматову, об этом много говорилось в наших театральных кругах, но я на похороны не пошел – у меня было свидание…

– Кстати, а Георгий Александрович с годами увидел какой-нибудь ваш спектакль?

– Нет. Но у меня была с ним интереснейшая встреча. Дело в том, что когда я окончил ГИТИС, Галина Борисовна Волчек пригласила меня и Валерия Фокина работать штатными режиссерами в «Современник». Я считаю, что Галина Борисовна гениальный, выдающийся художественный руководитель, и что если бы она не стала у руля театра, когда вслед за Ефремовым во МХАТ ушли ведущие артисты, «Современника» не было бы. Она разработала целую схему, которая вывела «Современник» на новый этап развития. Помимо молодых режиссеров она пригласила никому еще не известных, безработных выпускников Юру Богатырева, Марину Неелову, Костю Райкина, Лену Кореневу, Стасика Садальского, который был тогда совершенно другим человеком.
И, кроме того, она пригласила Анджея Вайду и Георгия Александровича Товстоногова. Фантастика! Я репетировал «Из записок Лопатина», в соседнем зале Георгий Александрович ставил спектакль «Балалайкин и ко» по Салтыкову-Щедрину, а рядом шли репетиции Анджея Вайды, который выбрал для постановки американскую пьесу «Как брат брату», посвященную вьетнамскому синдрому: самоощущению нации, переживающей послевкусие проигранной войны.
А на следующий сезон Галина Борисовна решила выпустить спектакль «Эшелон», и я предложил ей пригласить выдающегося, но никому не известного художника из Одессы Михаила Борисовича Ивницкого, который потом стал художником легендарного спектакля «Взрослая дочь молодого человека». И в «Современнике» я познакомил Ивницкого с Товстоноговым. А дальше тот пригласил его в БДТ, где Михаил Борисович оформлял «Три мешка сорной пшеницы». Жаль, что Михаил Борисович довольно быстро умер, но даже то, что он успел сделать, стало частью театральной истории.

– Интересно, а когда после ГИТИСа Галина Борисовна пригласила вас в «Современник», какое отношение было у вас к этому театру?

– Понимаете, когда ты молод, то не особо задумываешься, кто работал здесь до тебя. Ты – центр мира. А все что здесь ставилось – делалось другими людьми. Поэтому, когда я пришел в «Современник», мне казалось, что ребята отстали, надо их подучить. У меня было ощущение, что сейчас я им покажу современный театр. И только потом в процессе работы вдруг понял, что учусь, на самом деле, у них. Но это нормально. Нынешние мои студенты примерно так же относятся к театру.

– Сейчас, с высоты прожитых лет, вы понимаете, что чего-то не успели сделать в «Современнике», упустили какие-то возможности?

– У меня нет горечи. У меня есть только понимание, что, конечно же, если бы я со своим нынешним опытом оказался в том театре, то сделал бы многое иначе. А так я только благодарен судьбе, «Современнику» и людям, которые были рядом со мной.

– Иначе спрошу: вам сложно бывало когда-нибудь?

– Регулярно бывает сложно. Когда репетирую спектакль, у меня ощущение нарождающегося шедевра, но чем ближе к премьере, тем больше я понимаю: а, вот это уже не удастся! Но все же до последней минуты пытаюсь реализовать свой замысел. Я не гениальный, не выдающийся режиссер, а просто – профессиональный, талантливый, крепкий. Но мой товарищ и однокурсник Анатолий Александрович Васильев, он великий режиссер, гениальный, хотя он сделал спектаклей в три или четыре раза меньше, чем я.

– А как вы отличаете великого человека от просто талантливого?

– Восприятием жизни, прежде всего. И результатами работы. Очень просто.

– Но ведь многое становится ясно только с годами…

– Нет-нет. Я совершенно убежден, что Анатолий Александрович Васильев уже стоит в ряду Станиславского, Мейерхольда, Вахтангова, Товстоногова, Эфроса. Уже! И это мне не трудно доказать. Я читаю лекции по режиссуре, а Васильев совершил ряд принципиальных технологически виртуозных открытий, которые будут обогащать мировой театр еще много-много десятилетий.

Вы ведь тоже совершали открытия?

– Я про себя абсолютно всё понимаю, что я режиссер не первого ряда. Может, третьего, может, четвертого. Не первого. Вот даже сейчас в Москве я могу назвать 10-15 режиссеров, которые интереснее и талантливее меня. Это не так мало. И думаю, что театр наш «Школа современной пьесы» объективно находится где-то между первой и второй десяткой лучших московских театров. И это очень много, я считаю.

Вы размышляли о том, что станет с вашим детищем лет через сто?

– Замечательный вопрос. Не случайно уже много лет каждый год я приглашаю на постановку в наш театр совсем молодого режиссера, дипломника, выпускника, настоящего дебютанта. Не случайно. И в то же время здесь ставят маститые режиссеры: и Ваня Вырыпаев, и Андрий Жолдак, и Станислав Говорухин. С нами сотрудничало много замечательных крупных мастеров. Но при этом каждый год ставит молодой. И сейчас в этом театре пять режиссерских мастерских. Две мои режиссерские, две Галибина (нашего артиста), и Марат Гацалов перетащил из Санкт-Петербурга свою мастерскую.
Поэтому по нашему театру сегодня ходят в общей сложности сто студентов ГИТИСа. Пять мастерских! Каждая примерно по 20 человек. То есть десятки студентов. И это показатель жизни театра. Я счастлив. Есть очень талантливые ученики. Поэтому я совершенно уверен, что «Школа современной пьесы», как пространство, как площадка, как идеология, как технология, как направление, безусловно, без меня проживет.

– А какой вы ее видите?

– Я вижу ее – в постоянном обновлении за счет, прежде всего, драматургии.

Власти обещают, что в историческое здание на Неглинке ваш театр вернется уже в следующем году.

– Да-да. Категорически обещают, и я за этим слежу. К следующему лету мы уже въедем в свой дом.

Чем открываетесь?

– Пока не могу сказать. Пойму, когда увижу театр. У нас в планах очень много всего. Главное, чтобы реконструкция поскорее закончилась.

– Точна дата уже известна?

– Нам категорически обещают, что в июле 2018 года театр будет сдан в эксплуатацию. То есть мы новый тридцатый сезон надеемся открыться там.

А эти пять лет ожидания вам многое дали? Это был для вас своего рода холодный душ?

– Но нет. Это, конечно, такая сильная смена. Еще надо сезон целый протянуть. Посмотрим. Еще этот надо завершить. Много гастролей, много всего. Сегодня подтвердили очень непростые гастроли в Одессе. Я сознательно их провожу. Для меня это очень важно, хотя нас не поддерживает ни российское министерство, никто не поддерживает. А я считаю, что человеческие связи мы обязаны сохранять. Я представляю, что в Одессе могут быть провокации. Все может быть.

Вы не боитесь?

– Нет. Я сознательно иду на этот шаг. Я хочу, чтобы на моей родине в Одессе увидели спектакль «Спасти камер-юнкера Пушкина». Потому что камер-юнкер Пушкин прожил в ссылке в Одессе, он писал об Одессе, и он великий русский поэт. Одесситы собрали деньги не его памятник. Для меня эти вещи очень важны.

Когда будут гастроли?

– В июне. У нас четыре спектакля, а в день моего рождения я устрою большой вечер в Зеленом театре. Там больше тысячи мест. Я очень надеюсь, что все пройдет хорошо – мы едем по приглашению мэрии Одессы, хотя российский Минкульт никаких денег нам на поездку не выделяет.

– И все равно это вас не останавливает?

– Нет, напротив. Понимаете, какая вещь… Когда я со стороны украинского телевидения слышу про россиян: «проклятые такие-сякие» и со стороны нашего телевидения слышу в адрес украинцев: «фашисты, мерзавцы», – я думаю: как же вы дальше жить-то хотите? Задача театра – стирать напряжение, объединять братские народы.

– То есть вы едете, подняв флаг мира?

– Безусловно. Именно так. Именно с этой целью. Сознательно хочу это сделать. У меня квартира в Одессе. Регулярно бывал там на гастролях, но как в новых условиях все пройдет – не буду загадывать. Там непросто все. Там есть противники гастролей, конечно. Ну, представляете, когда страна в состоянии войны находится. И мало того, они же убеждены, что эта война отсюда. Обсуждать не будем. Это серьезное дело. Поглядим. Но для меня очень важно, что гастроли есть и мы на них едем. 


«Шутки Райхельгауза расходились по театру»
 
Адиль Велимеев, под руководством которого Иосиф Райхельгауз начинал свой творческий путь в БДТ, ныне занимает должность заведующего машинно-декорационной части театра. А тогда, в середине шестидесятых, он являлся бригадиром монтировщиков и думал, что работает в БДТ временно. Но, как утверждает, во многом благодаря Райхельгаузу, остался здесь навсегда.
 
– Я родился в 1939 году. Значит, когда Иосиф поступил к нам на работу, мне не было и тридцати. Мальчишка! Но Иосиф был еще моложе: ему едва только исполнилось 17 лет, он пришел к Товстоногову в надежде стать режиссером, а тот определил его в монтировочный цех.
Помню, Иосиф много рассуждал о своем отчислении из института. Переживал, понятное дело. Даже мама ездила к Борису Вульфовичу Зону: «Почему вы моего сына отчислили? Он ведь способный». На что Зон ответил: «Способный – да. Но совершенно не вписывается в принятые рамки. У меня было два варианта: либо отчислить Иосифа, либо – весь курс».
И вот Оська, не теряя надежды стать режиссером, пришел к Товстоногову... Дальнейшую историю вы уже знаете. Но главное, что он запомнился мне очень открытым, словоохотливым парнем. Никогда не терял связи со своей родной Одессой и, помнится, получил оттуда однажды письмо. Артисты ему писали: ты работаешь рабочим сцены знаменитого театра, а мы, народные и заслуженные, играем здесь главные роли, но считаем тебя намного счастливее нас. Еще бы, ты рядом с Товстоноговым!
Иосиф этим письмом очень дорожил.
По тем временам я думал, что недолго продержусь в театре. Причина была чисто бытовая: маленькая зарплата. Я собирался уходить, присматривал себе работу на стороне, но Иосиф меня отговаривал: «Не надо скоропалительных выводов! Всё наладится». Я подумал-подумал и прислушался к нему. До сих пор здесь работаю, за что Иосифу очень благодарен: он вселил в меня уверенность.
Наше сотрудничество продолжалось приблизительно год, но до сих пор вспоминаю то время с радостью. Он согревал всех своим чувством юмора. Например, такой эпизод… Работал у нас художник Семен Мандель – любимчик Товстоногова. И в театре порой раздавался голос Георгия Александровича: «Сеня! Сеня!» А Сеня, ясное дело, обращался к Товстоногову: «Гога!» И в процессе работы мы периодически слышали: «Сеня!» – «Гога!» – «Сеня!» – «Гога!». Райхельгауз называл это синагогой и придумал такой куплет:
 
А Георгий Товстоногов
Тоже ходит в синагогу.
Все евреи! Все евреи!
 
Шутки Райхельгауза быстро расходились по театру. Пользуясь случаем, поздравляю дорого Иосифа с юбилеем! Сколько ему, вы говорите? Уже 70? Нет, это шутка – быть такого не может.
 
Рассказ Адиля Велимеева о закулисье БДТ читайте в одном из ближайших номеров «Театрала»

teatral-online.ru

© В МИРЕ ТЕАТРА

Оставьте комментарий к этой записи ↓

Ваше имя *

Ваш email *

Ваш сайт

Ваш отзыв *

* Обязательные для заполнения поля
Внимание: все отзывы проходят модерацию. Нажав кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку своих персональных данных.