В Мире Театра!

Князь из грязи. Константин Богомолов представил свой «опыт прочтения» романа «Идиот» в «Ленкоме»

Работы Константина Богомолова всегда вызывают отклики сколь горячие, столь и полярные. Вот и со спектаклем «Князь» в «Ленкоме» та же история: часть публики и критики поет оды и называет его главным событием сезона, другая с пеной у рта обвиняет режиссера в попрании нравственных устоев, извращении русской классики, ну и далее по списку... Но истина обычно бывает где-то посередине.
 
Все уже наслышаны о том, что в новом спектакле Богомолова почти все мужчины носят милицейские погоны и домогаются Настасьи Филипповны, которая здесь осталась вечной девочкой, а князь Мышкин стал Тьмышкиным, и его играет сам режиссер, за несколько недель перед премьерой заменивший Александра Сирина. Эти будоражащие факты вкупе с недовольством защитников морали создали вокруг спектакля ореол скандальности, безусловно, полезный для кассы, но не отражающий характера постановки. 

Рискованных эпатажных сцен здесь меньше, чем во всех прочих постановках режиссера вместе взятых, так что любители его фирменного стеба будут разочарованы. «Князь» продолжает линию строгого, лаконичного театра, которым Богомолов занимался в основном за рубежом – в Литве и Варшаве, и лишь в прошлом сезоне испробовал на московской сцене – в «Юбилее ювелира».

Предельная скупость, аскетичность сценического языка на поверку оказывается средством куда более радикальным, чем ядреная сатира «капустников». Три часа пудовых монологов, прочитанных намеренно невыразительными, стертыми голосами, без интонаций, выдержать нелегко. Если сорокинский «Лед» в исполнении виртуозных польских артистов гипнотизировал зал, затягивал в свою страшную воронку, то способ существования актеров в ленкомовском спектакле, где то и дело ломают ритм и держат огромные паузы, не дает зрителю «подключиться» к действию, держит его на расстоянии. Сочувствовать тут никому невозможно, ибо герои существуют в вымороченном, безвоздушном пространстве, где уже давно «все умерли».  Сценограф Лариса Ломакина, как обычно, поместила действие в герметичный павильон – на этот раз серый, почти пустой и безжизненный.

Актеры не столько играют, сколько обозначают присутствие своих персонажей. Поэтому не важно, что роль Аглаи тут досталась возрастной Елене Шаниной, а ее маменька (Наталья Щукина) выглядит в два раза моложе. То что Александра Виноградова, актриса модельной внешности, изображает Настю Барашкову, картаво растягивая слова – тоже своего рода знак, хоть и сомнительный с эстетической точки зрения. Видимо, режиссеру было важно показать не роковую красавицу, какой принято изображать Настасью Филипповну, а того «ебёнка», которого сластолюбец Тоцкий удочерил, чтобы «тлахать».

Эти слова действуют на моралистов как красная тряпка. Но их крики выдают несколько пещерное представление об искусстве: если на скале нарисовали убитого оленя – будет удачная охота, если со сцены сказали плохое слово – автор педофил... Тема, что ни говори, неприятная. Но театр не обязан все время развлекать почтенную публику и делать нам красиво. Современное искусство не кормит зрителя прекрасными иллюзиями, а напротив – безжалостно и настойчиво возвращает к самым больным и мучительным вопросам. Наша первая и естественная реакция – закрыть глаза и не видеть, спрятать голову в песок и не помнить ни о законе Димы Яковлевы, ни о тысячах больных детей, которым не оплачивают лечение, потому что деньги ушли на «вставание с колен», ни о других свинцовых мерзостях нашего городка.

Впрочем, социальный аспект в спектакле не акцентируется. А вот творчество самого мрачного русского писателя исследуется до самых темных его глубин. Только Богомолов, филолог по первому образованию, предлагает не сюжетную иллюстрацию романа для тех, кто не осилил книгу, как делают это телесериалы, а своеобразное исследование на тему «слезинка ребенка в творчестве Достоевского». Самые страшные описания насилия над детьми в спектакль не вошли, поскольку уже прозвучали в «Карамазовых» на сцене МХТ. Но зато неожиданно появился эпизод с больным Илюшей Снегиревым из того же романа, где и мальчика, и вальяжного доктора, выносящего ему приговор, играет Виктор Вержбицкий, демонстрируя высший актерский пилотаж. Он умудряется быть достоверным даже изображая умирающих детей из хосписа – прием на грани фола. Когда в черную дыру камина летят не пачки ассигнаций, а маленькие платьица и туфельки, содрогнется даже самый бесчувственный зритель. Но таких резких, бьющих под дых моментов будет немного.

Богомолов по своей режиссерской природе все же трикстер и насмешник, трагический пафос для него невыносим, поэтому всякую патетику он сбивает ниже плинтуса. В основном, с помощью титров, которые издевательски комментируют вполне нейтральное действие на сцене, порой переворачивая его смысл на 180 градусов. В столкновении планов, и не только этих двух, но всей сложно устроенной композиции спектакля, где встречаются отрывок из «Смерти в Венеции» Томаса Манна, стихотворение «Любовь – не вздохи на скамейке» и песни из советских мультфильмов, как раз и состоит главный цимес постановки, но его оценят далеко не все. Вместо партитуры заранее рассчитанных эмоций или заботливо подготовленных смыслов, которые публика привыкла потреблять или считывать в театре, ей предлагают набор «сделай сам». Вот вам коллаж из текстов, вот титры, вот мизансцены – и делайте с этим что хотите, собирайте конструкцию в своих чертогах разума. Ну а что получится в итоге – целиком зависит от вашей эрудиции и свободы мышления.

Для театральных критиков спектакль Богомолова – просто кладезь, о нем можно писать километры текстов, находить все новые повороты и аллюзии. И делать это, честно говоря, интереснее, чем его смотреть. Например, можно исследовать новую постановку в контексте творческой биографии режиссера, ведь она перекликается не только с вышеупомянутыми «Карамазовыми», но и с ленкомовским же «Борисом Годуновым», где убитый царевич оборачивался девочкой Россией – вечной жертвой взрослых политических игр. Или с литовским «Агамемноном», где вождь ахейцев бесстрастно приносил на алтарь свою дочь ради военной победы. Тогда выяснится, что тема заклания детей – краеугольная не только у Достоевского, но и у самого режиссера.

В «Князя» Настя погибает от ножа Рогожина – Александра Збруева, встречая смерть как акт любви, как освобождение от постылой жизни. А что за нее держаться, если даже светлейший Мышкин в исполнении самого Богомолова тут превратился в Тьмышкина, травестийного князя тьмы, которого во время припадков плющит и корежит так, что вместо лица проступает страшная личина. В мире, изображенном режиссером, нет ни бога, ни дьявола, есть только онтологическая тоска, отчаяние и пустота. Эта та самая банька, которой боялся Свидригайлов, но не с пауками, а с огромной назойливой мухой, видимо, трупной.   

teatral-online.ru

© В МИРЕ ТЕАТРА

Оставьте комментарий к этой записи ↓

Ваше имя *

Ваш email *

Ваш сайт

Ваш отзыв *

* Обязательные для заполнения поля
Внимание: все отзывы проходят модерацию. Нажав кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку своих персональных данных.