В Мире Театра!

Святая простота

Театр комедии им. Н.П. Акимова в начале свого 88-го сезона выпустил премьеру «Святое семейство» в постановке Татьяны Казаковой по одноименной пьесе Альдо Николаи. Комедийный детектив о весьма странном семейном подряде — криминальном бизнесе рэкетиров-самоучек — получился ироничной и доброй сказкой для взрослых.
 
Перевод этой комедии весьма популярного в ХХ веке классика итальянской драматургии, автора более сотни пьес, монологов и сценариев, выполнили специалисты компании EGO TRANSLATING. Это не формальный, а формообразующий момент: в отличие от именитых и дотошных отечественных филологов-интерпретаторов мировой литературы, безымянные профессиональные переводчики-лингвисты не тяготятся грузом ответственности перед культурным сообществом. Как следствие, диалоги в спектакле не страдают излишней выспренностью и сценической условностью — они живые и легкие. Это, возможно, и не традиционный «текст для персонажей», но именно на таком языке и разговаривают люди.

А Николаи таким и видит мир: находит в трагическом — комическое, в пессимистическом — ироническое, в экзистенциальном — неформальное. Его «Святое семейство» рисует столь трогательных жуликов, что переживаешь за успех их криминального предприятия, а не за его, казалось бы, логичное и законное разоблачение. Здесь простота не хуже, а лучше и честнее воровства. Впрочем, детектив не был бы детективом, если бы все происходящее несколько раз круто не обернулось бы неожиданным боком и не развивалось бы самым парадоксальным образом. В том числе за такие вот фортели с разноплановостью великий комедиограф, наверное, и удостоился титула «самого популярного за рубежом итальянского драматурга».

Художественный руководитель петербургского театра комедии Татьяна Казакова поставила на основе этого материала  именно детектив, ладный и колкий. Ее спектакль — как коронное блюдо хозяйки, приготовленное по проверенному семейному рецепту. Фирменный почерк режиссера считывается моментально, даже без заглядывания в программку: по четкому, резвому темпоритму, заданному темпераментными характерами, по умеренной бросовости и благодаря тому простому факту, что действие то и дело вызывает искренний, веселый, чуть ли не детский смех. Поскольку именно искренне, от всей души, сценическое семейство эксцентричных итальянцев жаждет быстрой легкой наживы, и с огоньком, хоть и с огрехами, проворачивает свой «гениальный план» по похищению дочери крупного банкира с целью получения крупного же выкупа.

Художник Михаил Бархин решил, что убогое жилище жуликов может больше походить на гараж или сарай, что оно должно всячески намекать на тюрьму (как на явное, зримое присутствие неизбежного возмездия), и что ему подобает наглядно демонстрировать, каким ремеслом эти ушлые, но наивные люди промышляют. Отсюда — двухэтажная железная кровать, скрипучая и неуютная до озноба (на нее садятся с брезгливостью, по ней с отвращением лазают), и серые казенные матрасы, торчащие буквально отовсюду. Их тоскливая неприкаянность и выцветшая (выгоревшая под итальянским солнцем во время просушки?) полоска, бросающаяся в глаза, куда ни глянь, их вопиющая несуразность в жилом интерьере (матрасами чуть ли не стены оклеены вместо обоев — а что, заодно и элемент утепления, дешевый и сердитый), в эклектичном сочетании с резным буфетом и дизайнерским диваном (украденными, разумеется, где-то по случаю) и с автомобильными покрышками в углу (по принципу «в хозяйстве пригодятся» либо «взял даром — продам с наваром») создают эффект весьма жалостливый. Даром что бедняки, доведенные до отчаяния, всегда получают моральные преференции от присяжных — таких легче оправдать, даже если они походя, совершенно случайно, совершают парочку убийств в погоне за наживой ради выживания... Им просто деньги очень нужны. А кому ж они не нужны?

В плане художественного решения спектакль не имеет привязки ко времени и к месту, что успешно работает на актуализацию материала. Программка указывает на то, что «действие происходит в 1970 году в маленьком городке Витербо, в окрестностях Рима», но это ничто иное, как дань формальностям и реверанс автору и его ремаркам. Разумеется, без эффекта узнавания родных российских — да и общечеловеческих — реалий спектакль проиграл бы. Но не тут-то было.
Тема воровства оказывается близка и понятна зрителю — как всякому русскому человеку и нынешнему россиянину. Еще Салтыков-Щедрин заметил, что в России пьют и воруют. Так оно и есть до сих пор, и было во все времена. Так и этой пьесе, и в этом спектакле. Да и в Италии, как мы знаем, тоже. И недаром считается, что итальянский темперамент, эксцентричный и громогласный, ближе всего и роднее нашему. И реплика есть под стать всем временам и нравам: «Если воруют члены правительства, почему бы не воровать и нам?»

Соответственно — с указанием на воровство как состояние души, веление обстоятельств и осознанную необходимость — одела исполнителей и художник по костюмам Стефания Граурогкайте, профессионал эрудированный и не чуждый едкому сарказму. Так, мать семейства (Елена Мелешкова) чаще прочего ворует на распродажах — и на этот факт ее биографии намекают магазинные бирки на одежде. Что ни кофточка, то с болтающимся на нитке ценником, который забыли отрезать. Или не успели, ибо одежды этой у нее целый ворох. Или не обратили внимания, ибо есть вещи поважнее таких мелочей, как несрезанные ценники. Например, матери надлежит бурно переживать за то, удачно ли пройдет день у сына (Александр Матвеев), который пошел на дело: украсть человека, чтобы потребовать за него выкуп. В первом действии есть прекрасная психологическая сцена, когда мамаша в волнении жутком бесконечно меняет наряды и горстями пьет успокоительные таблетки, что ее только еще пуще возбуждает.

Состав исполнителей, создающий находчивые образы семейного подряда и парадоксальные характеры его участников, подобран здесь филигранно. Актерский ансамбль с упоением куролесит и гомонит, как и положено уважающим себя жителям Апеннинского полуострова. И, как положено составу уважающего себя музыкального ансамбля, каждый по очереди солирует, выступает трио или дуэтом.

Мелешкова, без сомнения украсившая труппу театра в прошлом сезоне, — комедиант от бога, под стать незабвенной Фаине Раневской. Психофизика у нее хоть и иная (от природы сухощава, резка и шустра), но колоссальное положительное сценическое обаяние (при отнюдь не смазливой внешности) и дар виртуозно жонглировать интонациями и мимикой выдан в той же небесной канцелярии, что снабжала выдающуюся русскую актрису.
Сергей Кузнецов в роли отца семейства нарочито сдержан и тих — по контрасту со своей взбалмошной супругой по сцене. Он «берет» взглядом, позой, поступком, как подобает почтенному сеньору. Но уж как скажет или поведет бровью, так и положит на обе лопатки. А может и выразительно молчать, держа партнеров навытяжку, а зрителей — в кулаке. В такие моменты все внимание — ему, несмотря на любую деятельную суету на сцене.
Вдохновенно нервничают сын вышеозначенных отца и матери и его невеста. У Матвеева, молодого лидера труппы, рисунок сдержанно-напряженный, как у туго скрученной пружины: чуть тронешь ненароком, она норовит раскрутиться и сокрушить все вокруг. Собирательный образ сексуального мачо внешне и по органике отсылает к героям Челентано: грозный и сосредоточенный, через мгновение — резкий и порывистый, тут же, почти без перехода — бравурно-сексуальный. И вдруг, уж совсем внезапно, он растерян, как ребенок, у которого на детской площадке отобрали игрушку: супермен-недотепа вот-вот расплачется...

Его подружка Луиза (Елизавета Александрова) получила от постановщков громогласный тембр, манеру оглушительно и безостановочно тараторить, пышную накладную «пятую точку» размера XXL и еще одну особую примету: когда она волнуется (а волнуется она беспрестанно), ее многочисленные браслеты на руках судорожно грохочут.

Большой простор для зрительской фантазии оставляет образ соседа, что докучает всей компании. Игорь Лепихин делает из своего персонажа сначала не то лукавого китайского болванчика с приторно-вежливой улыбкой, не то простодушного гастарбайтера из ближнего зарубежья, путающего падежи и не уверенного в склонениях и спряжениях, а затем — ловкостью, безо всякого мошенничества — превращает в хитроумного гангстера, теневого воротилу с повадками Аль Капоне.

Рефреном эти милые люди произносят призыв о помощи, обращаясь к небесам, к святой Мадонне, святому Себастьяну и... глазу Магомета (тут постсоветскому россиянину в зале вспоминается строка из песни Высоцкого о переселении душ: «Кто верит в Магомета, кто — в Аллаха, кто — в Иисуса, кто ни во что не верит, даже в черта, назло всем...») . А еще они многократно, со вкусом, выпивают — за сбычу мечт. Ибо на огромный выкуп (сумма растет на глазах, как аппетиты этой банды) они надеются и уповают, чтобы решить все свои проблемы, выбраться из унизительной нищеты и зажить, наконец, по человечески. В этом весь Николаи, у которого от комедии до трагедии и обратно — один шаг... Вот этот шаг и совершает спектакль: твердо, спокойно, без технических изысков и спецэффектов, если не считать таковыми редкие в наши дни традиционализм и выразительную театральность.
 

teatral-online.ru

© В МИРЕ ТЕАТРА

Оставьте комментарий к этой записи ↓

Ваше имя *

Ваш email *

Ваш сайт

Ваш отзыв *

* Обязательные для заполнения поля
Внимание: все отзывы проходят модерацию. Нажав кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку своих персональных данных.