В Мире Театра!

На поклоны авторы спектакля «Нуреев» вышли в майках с лозунгом «Свободу режиссеру»

Премьеры балета «Нуреев» в Большом театре ждали с понятным волнением – после отмены выпуска в июле, ареста режиссера Кирилла Серебренникова и лавины публикаций с версиями случившегося в СМИ и соцсетях показ в декабре вызвал предсказуемый ажиотаж.

Билеты продавались по паспортам и исчезли мгновенно, в зале здоровались вип-персоны – пресс-секретарь президента, глава Первого канала, чиновники высшего ранга и бизнесмены топа «Форбс».

Большой театр сделал заведомый хит. Нуреев – блистательно одаренный танцовщик Кировского балета, неистовый романтик, перемахнувший границу из тоталитарной страны в свободный мир и превратившийся в легенду еще при жизни. Кирилл Серебренников (режиссер, автор либретто и сценограф) изучает его личность, разбирая оставшееся от гения – его вещи, фотографии, воспоминания друзей и учеников. В материальных вещах автор спектакля ищет следы нематериального – личность, одухотворявшую собой то, что сейчас жадно исследует и раскупает публика.

Огромная сцена почти неуловимо меняется – сменяются портреты правителей на стене, костюмы участников, масштабные массовые эпизоды с участием миманса и хора уступают место сольным номерам и дуэтам, действие переносится из Советского Cоюза во Францию, а затем на крошечный архипелаг Галли, купленный Нуреевым в конце жизни, – но сцена ни в какой момент не перестает быть собственно сценой, пространством танца, колоссального представления длиною в жизнь.

Масштабное синтетическое зрелище соединяет в себе не только танец, музыку, пение, пантомиму и драму. В нем важную роль играет документальный текст – от кагэбэшных докладных до мемуаров, от прямой речи Нуреева до писем его друзей и учеников ему, из сегодняшнего дня в прошлое. Аукцион, посмертная распродажа личных вещей и предметов роскоши держит всю конструкцию спектакля – череда эпизодов от ученических штудий у станка до «прыжка к свободе», от танцев на столе перед беснующейся толпой до одинокого соло Пьеро. Аукционист становится неким духом судьбы художника, разнимающим его на составные части перед покупателями, но так не находящим разгадки его дара и личности.

Композитор Илья Демуцкий написал мощной эмоциональности музыку, где музыковеды могут исследовать количество цитат и игру с ними – как сбоит и плавится классический текст, как в него вламывается звучание новой, скрежещущей реальности. Хореограф Юрий Посохов поставил очень изобретательный и целомудренный спектакль. Ни танец трансвеститов, в париках и на каблуках – диковина для советского парня Руди; ни его собственная фотосессия для Аведона, в которой он все более освобождается внутренне и внешне, сбрасывая одежду; ни танец на столе в шубе на голое тело – не становятся шоком для зрителя, так изящно и сдержанно они поставлены.

Жизнь – один большой класс, мир, обнесенный балетным станком, в одни моменты взрывается танцем-праздником, в другие танец – регламентированный язык советского официоза или свободное самовыражение парижан. Дуэт влюбленных Эрика и Руди построен как совместный урок-диалог у станка, затянутый в черное Денис Савин (Эрик) изысканно-классичен, а Вячеслав Лантратов (Нуреев) порывист и нежен. Особой чувственностью пронизан и танец Нуреева и Марго Фонтейн – роль лондонской примы замечательно станцевала Мария Александрова.

Завораживают соло Ученика (Вячеслав Лопатин) или Дивы (Светлана Захарова). Игорь Верник в эти минуты читает письма к Нурееву от Шарля Жюда, Манюэля Легри, Лорана Илера, Натальи Макаровой. Но едва ли не пронзительней всех звучит фраза Аллы Осиповой, оставшейся запертой в СССР: «Мы могли бы больше рассказать миру своим искусством, чем своими словами».

В спектакле советская матрица, воплощенная в песне на слова Маргариты Алигер «Родины себе не выбирают», разламывается поступком того, кто имел смелость выбрать родину. Этот поступок 23-летнего танцовщика и стал ядром, главным узлом его судьбы.
Владислав Лантратов, на премьере танцевавший заглавную роль, конечно, не пытается подражать или изображать великого предшественника. Он прекрасно справляется с тем, чтобы показать молодость, красоту, победительность, магнетизм и успех. Но одиночество, затаенную боль, горечь потерь – в финальном танце Пьеро он скорее показывает механистично. И режиссер сочиняет истинный финал. Сквозь ряды танцующих теней из «Баядерки» на зрителя движется ослабевшая, словно разом состарившаяся фигура во фраке и чалме. Спускается в оркестровую яму, дирижер Антон Гришанин уступает ему место за пультом. Нуреев – гений, живший танцем, сделавший грандиозное шоу из своей жизни, покидает сцену и становится не участником, а автором представления, уподобляясь богу. Все слабее взмахи палочки, все гуще тьма, все величественней музыка. Жизнь коротка, искусство вечно – и Нуреев снова преодолел границу, не только в пространстве, но и во времени.
Спектакль арестованного режиссера о бежавшем от власти художнике в разных смыслах восстанавливает справедливость: историческую – Нуреев посмертно вернулся на русскую сцену, политическую – высокие гости в интервью после премьеры хором признавали спектакль крупным художественным событием и выражали признательность авторам. И человеческую – авторы спектакля на поклоны вышли в майках с портретом Серебренникова и словами «Свободу режиссеру».15-минутная овация стала актом не только восхищения, но и гражданской солидарности. Хочется верить, что справедливость скоро восторжествует и в прямом юридическом смысле, и режиссер выйдет на поклоны лично.

 

teatral-online.ru

© В МИРЕ ТЕАТРА

Метки записи:  
Оставьте комментарий к этой записи ↓

Ваше имя *

Ваш email *

Ваш сайт

Ваш отзыв *

* Обязательные для заполнения поля
Внимание: все отзывы проходят модерацию. Нажав кнопку "отправить", вы даете согласие на обработку своих персональных данных.